Предисловие

Далекий от мысли учить ученых, я именно поэтому считаю нелишним объяснить, какому случаю обязана своимвозникновением предлагаемая заметка. Мне пришлось наблюдать, что ребенок, в наследственном присутствии музыкальных способностей которого сомневаться было нельзя (об этом свидетельствовали все данные), не мог верно спеть звука, взятог   о на фортепиано, а между тем с голоса брал его чисто тогда, когда не ударяли (одновременно со звуком голосовым) по клавише. Одновременное звучание фортепианного звука и голоса заставляло его детонировать. Рядом с этим производились наблюдения и над другими детьми, которые легко следовали за высотой фортепианных звуков и в интонации грешили редко, иногда повышая менее чем на 1/2 тона. Заинтересовавшись этим вопросом и исследовав его, я пришел к тому заключению, что детские натуры, более упрямые и самостоятельные, дольше противятся подчинению законам искусственной темперации, а дети со слабым характером уступают свои прирожденные слуховые свойства без особенной борьбы. Это первое детское проявление дает основание усмотреть дальнейшее развитие характеров, рисуя две различных картины: тогда как одна натура входит в жизнь с реформами, старается жизнь приспособить к себе, другая старается приспособиться к обстоятельствам и слиться с жизнью, так сказать, в унисон.

Отсюда, между прочим, становится понятным то странное явление, что в общей сложности (если взять певческую среду, где мужчины и женщины получают равно поверхностную музыкальную подготовку), женщины — музыкально образованнее мужчин. Женщина не входит в рассуждение того, действительно ли fis = ges, т. е. действительный ли это энгармонизм, а заучивает под влиянием авторитета, который заменяет ей логическое суждение. По этой же причине ее развитие в первые годы идет быстрее, потому что она запоминает впечатления, имеющие для нее характер образов, тогда как мужской рассудок перерабатывает тот же материал, отыскивая причинную связь. Зато в результате получается, что женщина, владеющая тем же материалом знания, как и мужчина, не в состоянии бывает пользоваться им и уступает в этом случае мужчине, который уже опережает ее в дальнейшем своем рабочем пути настолько, что женщина, стоявшая раньше выше его, теперь не в состоянии поспеть за ним. Вот почему мы часто видим примеры, что женщины, дошедшие до предела какого-нибудь искусства, т. е. завершив цикл своего образования, или бросают дело многих лет, или продолжают его, не подвигаясь ни на шаг вперед, другими словами, застывают в одном положении. Причина заключается в отсутствии логического взгляда на вещи. Конечно, есть много и других причин, но эта самая существенная.

При дальнейшем исследовании вопроса пришлось убедиться и в том, что насколько графическое изображение звуков и их родства и отношений есть дело логическое, настолько передача этих изображений в звуках является делом условным и нелогическим. Таким образом, необходимо: 1) соединить графику с фоникой так, чтобы темперированный строй уничтожить совершенно, каким бы это путем не сделать, и 2) если не изменять темперацию, то строго различать графическую и фоническую двусторонность преподавания материалов музыки. Графическую нужно преподавать на основаниях логики, где каждый предыдущий член обусловливает последующий: ее обязан знать всякий образованный человек как дисциплину, входящую в состав общеобразовательных предметов. Фоническая часть, сопряженная для изучающего с известным компромиссом, предоставляется желающим подвергнуться пересозданию слуха, так как она необходима только музыкантам-профессионалам. Слух хороший и дурной — настолько относительные понятия, что вопрос о них остается еще неразрешенным. Отчего лицо, свободно определяющее каждый звук на фортепиано, может ошибаться при определении высоты звука, взятого голосом? Отчего, определяя скрипичный тон, некоторые не могут определить того же тона на флейте и т. д.? Наконец, отчего иной доктор, обладающий слухом, вполне хорошим для того, чтобы выслушать сердце, не имеет ни малейшего слуха для музыки? Но действительно ли во всех этих случаях слух отсутствует? Не вернее ли, что большинство не подчиняются темперации и что если уничтожить ее, то из них получатся прекрасные музыканты? На это могут возразить, что для истинного музыканта этот вопрос не представляет трудностей. Но в том-то и дело, что человечество затрудняется еще решить, в чем истина: в том ли, что оно должно приспособляться к случайности, доходящей иногда до абсурда, или эти случайности подчинять требованиям здравого смысла. Если бы этот вопрос был решен каждым, то наверное и настоящее дело не стояло бы на очереди, не было бы такого пренебрежения к трудам акустиков, и музыканты, владеющие техникой, применяли бы научные данные к своему преподаванию. В настоящее же время отношение музыкантов к таким почтенным ученым, как Гельмгольц, Энгель и многим другим по меньшей мере странно. Впечатление получается такое, как будто они считают, что ученые занимаются данными вопросами от нечего делать. Не успеете вы, например, заявить, что Гельмгольц утверждает то-то и то-то, как уже готово возражение, что Гельмгольц не музыкант.

Несомненно, такое ненормальное отношение надо считать временным, но жаль, что молодежь, стремящаяся к усвоению предмета, не идет кратчайшим путем к цели. Кажется, необходимость искать новые пути достаточно убедительно доказывается уже тем, что учебники, составленные для самообучения, не могут никого научить без помощи учителя. Но нужно согласиться и с тем, что не все же составители учебников виноваты в этом. Очевидно, виновата и система, по которой ведется преподавание.

Здесь по аналогии приходит на мысль вопрос о преподавании новых языков в мужских гимназиях. Женские учреждения подобного же типа, в этом отношении, стояли выше мужских, потому что система была другая. Думается, что для человечества, вообще, было бы важнее, чтобы хороший музыкант употребил свои силы на открытие основания, о котором идет речь, чем на написание десятка опер, не имеющих значения иногда даже и лично для него. К сожалению, такие музыканты, от которых можно было бы ожидать реформы, пока еще живут только в Платоновском государстве, где цари — философы и философы должны быть царями.

Но время возьмет свое. Узким специалистам грозит гибель. Являются люди, которые культивируют, музыку не как специальность, но, однако, на высоту их многим специалистам не подняться никогда. Таковы Бородин, Сокальский и др. Начинают попадаться, затем, в музыкальной литературе сочинения, доказывающие что наука не бесполезна и для музыкантов. На ритмах древних стараются обосновать современную музыку. Мы не говорим, чтобы это было действительно красиво или ново, мы только констатируем факт, что композитор нуждается в основах научных знаний. Нельзя же допустить, что можно вдохновиться алкейской строфой! Можно задаться ей, но видеть в ней источник вдохновения — это уже слишком старо, этому в наше время уже никто не поверит. На сказанном факте пришлось особенно остановиться не потому, чтобы он имел действительную цену, а потому что – чтобы не ходить дальше – он определяет и доказывает мысль о важности новых взглядов на музыку, на ее педагогику.

Акустика и законы, выводимые ей, должны лечь в основу современного обучения музыке. Юношеству должны предлагаться учебники, построенные на ее выводах, а не заметки к случаю — отдельного композитора. Учебники Чайковского, Аренского и многих других представляют или именно этот тип личных заметок, или какой-нибудь конспект по теории музыки. В нашей отечественной литературе нет ни одного такого капитального сочинения, как работыХазеля, Маркса, Лобе, Бишоффа, Дюкерхоффа, Риманаи многих других. Можно подумать, что русский человек совершенно иначе устроен, чем все прочие люди. Невольно вспоминается факт, бывший еще на нашей памяти. Когда один пианист, окончив свое музыкальное образование в Германии, приехал в Москву и в концерте хотел играть a-moll-ный концерт Шумана, то Н. Г. Рубинштейн, стоявший тогда во главе музыкальной Москвы, был удивлен, как можно играть такую дрянь!.. И это было недавно. Возможность подобных критических колебаний в русской жизни заставляет думать, что рационалистическое направление коснется скоро и отчужденного теоретически музыкального мира. Если только насущные вопросы, не найдя ответа среди господ музыкантов, дойдут до слуха нашей университетской молодежи, чуткой к запросам интеллектуальной жизни, и если музыка получит право гражданства в стенах университетов, то музыканты, без сомнения, пожалеют, что не принялись раньше за научную постановку своего дела. Теперь никто не верит в вдохновение, — Пегаса давно заменили извозчики! Знание на первом плане, и трудом всякий без исключения может приобрести это знание, — с той только разницей, что один — раньше, другой — позднее. Поэтому, кто хочет учиться музыке, пусть прежде всего усвоит себе акустические законы и с этой точки зрение обучается материалам музыки.

Акустика, в современном значении, стала разрабатываться сравнительно недавно, но лицами, посвятившими ей свои труды (которыми руководствовались здесь и мы), сделано уже очень многое. Можно быть уверенным, что в непродолжительном времени, когда музыкальная наука обогатится трудами, подобными трудам Гельмгольца, вопрос музыкального творчества сведется к музыкальному знанию (оно и теперь таково же) и следующие слова почтенного ученого оправдаются совершенно: «хотя мои исследования относятся к самой низшей области музыкальной грамматики, я не могу отделаться от мысли, что они, быть может, покажутся слишком механическими и противоречащими достоинству искусства тем теоретикам, которые привыкли, для научного подтверждение своих основных положений, ссылаться на восторженные состояния духа, вызываемые высшим содействием искусства». Всякий, интересующийся научной постановкой вопроса, имеет в своем распоряжении следующие руководства: Г. Гельмгольц. Учение о слуховых ощущениях как физиологическая основа для теории музыки (H. Helmholtz, Die Lehre von den Tonempfindungen Braunschveig), русский перевод М. О. Петухова, Спб, 1877; М. Гауптман. Природа гармонии и метра (M. Hauptmann. DieNaturderHarmonikundMetrik) Лейпциг, 1853; В. Т. Прейер. О границах восприятия звука (W. T. Preyer. ÜberdieGrenzenderTonwahrnemung), Йена, 1876; Он же. Акустические исследования (AkustischeUntersuchungen), Йена, 1879; А. Эттинген. Система гармонии в дуалистическом развитии (A. Oettingen, HarmoniesystemindualerEntwicklung), Дорпат, 1866; О. Тирш. Система и метод гармонии (O. Tiersch, SystemundMethodederHarmonielehre), Лейпциг, 1868; Г. Энгель. Математическая гармония (Engel. DasmathematischeHarmonium), Берлин, 1881; С. Танака. Исследования чистого строя (Shohè Tanaka, StudienimGebietederreinenStimmung), Лейпциг, 1890; Ф. Опельт. Общая теория музыки (F. OpeltAllgemeineTheoriederMusik), Лейпциг, 1852; К. Эйц. Математика системы чистого тона (Dasmathematisch — reineTonsystem), Лейпциг, 1891; М. Дробиш. О музыкальном тоне и темперации (M. Drobish. ÜberMusikalischeTonbestimnungundTemperatur), Лейпциг, 1852; Р. Смит. Гармоникиилифилософиямузыкальныхзвуков(R. Smith. Harmoniсs or the philosophy of musical sounds), Кембридж, 1749.

При всем уважении к такому ученому иcследователю, как Гельмгольц, следует, тем не менее, заметить по поводу открытого им положения, что колебания являются причиной дисгармонии, — положения, разъяснившего загадку сотен лет,— что оно было уже высказано в старинном акустическом сочинении 1749 года Роберта Смита.

Это замечание нисколько не умаляет больших заслуг Гельмгольца, напротив еще более доказывает необходимость библиографического изучения вопроса, подобно тому как некоторые вопросы стали уже разрабатываться (см. работу Ст. Штейна: Ухо, Вып. I,). Не один Гельмгольц вторично проделывал старую работу и пришел к открытию, уже сделанному ранее; попадались в эту ловушку не менее выдающиеся ученые как Гиртль и многие другие, не имея возможности быстро обозреть результат предшествовавших им работ. Обратив внимание на это явление, приходим к заключению, что разработка каждого вопроса должна производиться с двух сторон: — со стороны педагогической, т. е. как изложение предмета в форме наиболее практической для преподавания, и со стороны библиографической, т. е. как изложение в хронологическом порядке результата и хода работ каждого отдельного исследователя. Дальнейшие успехи в каждом деле возможны только в том случае, если педагогика его будет основана на простых и ясных положениях и если во всякое время дана будет возможность работающему проверять личную инициативу.

Что касается удобств педагогического свойства, то мы видим, что, несмотря па большое количество учебников, у нас нет настоящих. Мы уже не говорим об учебниках музыки, но об учебной литературе вообще. Такой литературы, необходимой для русской жизни, подобно тому как она выработалась в Германии, Англии, Франции, у нас нет. Мы пользуемся иностранными учебниками, приспособленными к русскому пониманию, почему и выходит, что часто ученик, читая свою учебную книжку, никак не может понять, что в ней написано, так как русскими словами ему передается иностранный склад мышления. Мне кажется, что и неудовлетворительное знание древних языков имеет своей причиной неудовлетворительность учебников, по которым их изучают. Учебная литература страдает отсутствием ясности и простоты изложения. Затем замечается стремление некоторых лиц, сознавших необходимость введения в русскую жизнь капитальных пособий, дать таковые в переводах. Однако, выбор обыкновенно слишком субъективен и очень часто не удовлетворяет потребности, так как труд выбирается или слишком специальный, или же устарелый. В России, где общее образование еще настолько ничтожно, что каждый образованный человек должен работать по различным специальностям, если желает разрабатывать какой-нибудь специальный вопрос, не может быть пока речи о специализации литературы предмета; всякое сочинение, о чем бы оно ни трактовало, должно исчерпывать вопрос во всем объеме. Так как однако таких лиц, которые могли бы руководствоваться своими личными знаниями при выборе, для разработки насущного вопроса и сторон его, необходимых обществу, очень мало и знание в данном случае требует большой эрудиции, то мне кажется, что единственное средство помочь делу — это создать такой кружок, мысль о котором я имел случай предложить в одном из заседаний Московского Библиографического кружка, назвав его «Историко-Филологическим». Очевидно, наименование роли не играет, идея же, удовлетворяющая вышесказанным требованиям, состоит в следующем.